Венский шницель (статья моего друга Михаила Иванова)

Автор - БЛОГИ, Митин, Юрий на 19.09.2003 , материал смотрели 228 раз(а).

Венский шницель

1.

 — Я хочу сесть там, — безапелляционно заявил Вайсс и стал протискиваться к иллюминатору сквозь достаточно просторный проход между кресел. Через два часа наш «Ту-134» должен был приземлиться в одном северном городе. Я не стал возражать ему – отчасти потому, что достаточно изучил таёжный ландшафт в свои прежние поездки, а отчасти потому, что спорить из-за такой мелочи считал бесполезным. К тому же, Вайсс был вторым лицом фирмы, в которой я работал. В общем, уступил и уступил…

 

По левую сторону от нас расположились трое технических специалистов от фирмы-производителя. Несмотря на предупреждение стюардессы, они включили портативные компьютеры и стали о чем-то совещаться. Думаю, что они просто не знали русского языка. Но мне все равно стало неприятно. Я подумал, что неплохо было бы взять отпуск и отдохнуть – я начинал болезненно реагировать на всех иностранцев, приезжающих в Россию по коммерческим делам.

 

Чуть не забыл. С нами ехал мой непосредственный начальник. В свое время мы учились в одном институте. С каждым днём работы в фирме мне всё больше казалось, что память играет со мной злую шутку и что я учился с совершенно другим человеком. Но это так, к слову – начальника я упомянул только из стремления к полной точности рассказа…

 

Когда самолет приземлился, а нас на ветхом автобусе подвезли к залу прилёта, иностранцы стали тревожно осматриваться вокруг. Никто из толпы встречающих к ним не вышел, и они почувствовали себя не своей тарелке. Начальник побежал выяснять, в чем дело. Я смотрел на автобус, который доставил нас от самолета. По его виду можно было предположить, что именно в его салон я поднялся пятнадцать лет назад, чтобы проехать полкилометра по летному полю, добраться до нужного лайнера и вернуться в Москву. (Часть своего детства я провел здесь, в этом городе – и мне очень жалко, что не привожу здесь его названия.)

 

Из темноты показался автобус. Рядом с шофером виднелась щуплая фигура нашего директора. Почти на ходу он прыгнул с автобуса, и, цокнув каблуками по асфальту, обратился к гостям:

 

— Садитесь!

 

Когда один из них договорил по мобильному, а другой докурил сигару, им помогли поднять в салон чемоданы, закрыли двери и двинулись в направлении соседнего города – города-спутника, где находился крупный бумажный комбинат, который, собственно, и был целью нашего путешествия.

 

Был июль, а в июле в этих краях темнеет довольно быстро. Пошел дождь, и видимость стала близкой к нулю. Но даже сквозь темноту и непогоду я видел, как преобразился город.

 

Машину не трясло на ухабах – значит, дороги отремонтировали. (Одним из самых ярких воспоминаний детства осталась сильная тряска в автобусе на выезде.)

 

Появились высотные дома – правда, по сравнению с московскими они не казались высотными. Вообще после столицы любой город кажется довольно приземистым. А в моем случае такое впечатление усугублялось – большие дома, которые запоминаешь в детстве, после долгой разлуки будто уменьшаются в размерах. Это явление описал ещё Ганс Христиан Андерсен.

 

Мы проехали развязку, за которой раньше находилось кафе-мороженое, куда нас дважды возили от школы – то ли за пионерские достижения, то ли за успехи в учебе. Теперь там было какое-то ночное заведение с устрашающим американским названием, сейчас не вспомню, каким именно. В провинции вообще падки на такие вещи. Стоит кому-то купить столовую «Берёзка» – и она тут же превратится в бар «Деймос» или «Бэтман». На месте «Топольков» и «Васильков» появляются всевозможные «Чикаго» и «Лас-Вегасы».

 

За домом, где было кафе, появилась огромная церковь. Её строили, видно полным ходом, и крест с куполами уже были покрыты позолотой. Однако из-за сумерек позолоты видно не было, а стены ещё не успели покрасить – и она стояла, как будто укутанная в гигантский лагерный бушлат. Будь я архитектором, я бы так её и оставил – это было бы символично. Ведь город славился своей научной школой только до постсоветских реформ. После них ученые разъехались, кто куда успел, и большинство в городе стали составлять рабочие и расконвоированные зэки. Криминал, как мне рассказали чуть позже, тоже развился до критической степени…

 

…Я оглянулся на своих спутников. Двое сосредоточенно смотрели в экран компьютера. Третий трещал по телефону на неизвестном мне языке – то ли на шведском, то ли на финском. Четвертый жаловался на боли в ухе, которые начались после приземления. Все хотели есть, пить, спать и сходить в туалет. Начальник обещал что-нибудь придумать.

 

…В комбинатской гостинице нам открыли ночной бар. Оказалось, её специально выстроили для иностранцев, с тех пор как в совет директоров комбината вошел один немец. Жить в наших гостиницах они физически не могли. Я отношусь к этому с пониманием, но без сочувствия.

 

Иностранцы выпили пива с бутербродами и захотели водки с красной рыбой. Невозмутимый официант пошел будить повара и искать пепельницу, потому что один из гостей снова закурил сигару. Через пятнадцать минут Вайсс стал сетовать на то, что ужин до сих пор не принесли. Я заметил ему на это, что на родине он столкнулся бы с теми же проблемами, если бы захотел ужинать в половине первого ночи. Вайсс был неприятно удивлен таким ответом, а начальник сделал мне страшные глаза.

 

Выпив водки, австрийцы перешли на свой диалект, который я не понимал и до сих пор не понимаю. Финн молча пил; я пытался понять, о чем они говорят, чтобы не попасть завтра врасплох, если речь зайдет на одну из обсуждаемых тем; начальник говорил с ними, старательно коверкая немецкие слова на австрийский лад. Он клялся и божился, что оплата по станку, на который весной заключили контракт, будут переведена максимум через две недели. Уверенности его мог бы позавидовать сам генеральный директор комбината, на который станок должен был быть поставлен. «Вы что, не знаете русских? – задавал он вполне риторический вопрос. – Они всё оплатят, ну, может быть, с небольшой задержкой.»

Австрийцы возможной задержке возмущались. (Сам я, кстати, за всю свою жизнь не встречал ни одного гражданина этой страны, сделавшего что-нибудь в обещанный срок или пришедшего без опоздания.) Начальник снова извинялся и гарантировал всё уладить. Мне всё больше хотелось попросить его заткнуться.

 

Все немного захмелели и попросили ещё. Я в который раз убедился, что русских пьяницами называют совершенно незаслуженно. Просто мы пьем как-то ярче – если бы сидящие за столом были русскими, они тоже бы выпили, несмотря на завтрашнюю встречу, но застолье носило бы другой характер – удалой и покаянный одновременно. Иностранцы пили методично, как будто вводили в организм какое-то лекарство. Начальник был вынужден пить наравне со всеми.

 

Я впервые почувствовал к нему жалость. Без водки и пива.

 

Она исчезла, когда начальник сказал, что сегодня я как бы прошел обряд посвящения в их узкий круг.

 

Я поймал себя на мысли, что за всё время работы с ним так и не понял, в какой степени он является дураком, а в какой прикидывается.

 

Иностранцы заговорили о красоте русских женщин.

 

Тут мне вспомнился один студенческий приятель по фамилии Загулин, который однажды рассказал о семье дальних родственников, приехавших к нему из провинции – естественно, без всякого предупреждения – и три недели проживших в его комнате.

 

— Ты знаешь, я понял, кого они мне напоминают, — признался в одно утро Загулин. И, не в силах скрыть гордости за точную и краткую формулировку, произнес: — добрых, немного шумных животных…

 

Потом иностранцы захотели спать. С разрешения бармена я остался, чтобы посидеть – в тишине и покое. Но вскоре ко мне спустился начальник и принялся рассказывать о том, как он хочет вывести нашу организацию на какие-то лидирующие позиции. Мне снова пришлось сдержаться, чтобы не обложить его матом. Я сделал это месяца через четыре…

 

2.

 

Слава Богу, в другой город с иностранцами я поехал один. Начальника срочно вызвали в Москву. Количество моих искусителей убавилось на одного человека. До другого города было километров четыреста. Ехать предстояло по лесным дорогам, поскольку самолеты туда не летали, поезда отправлялись раз в неделю, а по реке сообщения не было. Время, между тем, не ждало – и мы выехали сразу после обеда.

 

Солнце было жарким. Над грунтовой дорогой висел оранжевый пыльный туман. Он сгущался, если впереди шел лесовоз, и видимость не превышала десяти метров. Нередко машину вело, поскольку на некоторых участках дороги песка было по колено.

 

— Кэмел трофи! – говорили иностранцы первые сто километров. Они снимали на дорогу на свои фотоаппараты, опасаясь, что на родине никто не поверит их рассказам о том, в каких условиях они работают.

 

На второй сотне Вайсс принялся ругать Россию. Допустим, он мог позволить себе сделать это при таксисте – таксист не понимал по-немецки. Но я с немецкой речью знаком и понимаю если не каждое слово, то уж точно ориентируюсь по ключевым. Я могу критиковать вековой российский бардак и спокойно отношусь, если его критикует мой собеседник. Но при одном условии: собеседник должен быть моим соотечественником. Ни одному иностранцу я подобной критики простить не могу и тут же напоминаю ему, что и у них в стране можно столкнуться с подобными трудностями. Сейчас я, правда, ничего в ответ сказать не мог – дороги у австрийцев действительно лучше наших. И от этого становилось ещё досаднее – не из-за австрийских дорог, разумеется, а из-за невозможности ответить.

 

Я знал, что шофер назвал цену в двести долларов. Сто долларов ему собирались заплатить по прибытии, и еще сто – по возвращении обратно. Но на третьей сотне километров Вайсс решил оплатить только половину пути, а обратно вернуться на поезде. Шоферу грозил холостой проход длиной в четыреста километров. Я сказал Вайссу об этом.

 

— У нас с ним нет никаких оговорок, — ответил Вайсс. – возьмет кого-нибудь там, если ему хочется заработать…

 

Неустойку в сто долларов тоже никто выплачивать не хотел. Это тоже было в духе гостей. Надо сказать, что сто долларов на Западе – это примерно наши двадцать пять рублей по деньгам брежневского времени. То есть сумма не смертельная. К тому же, её оплачивает контора, которая послала сотрудника в командировку. Но даже такую сумму западный сотрудник норовит положить себе в карман, часто не совсем этичным способом.

 

К вечеру прибыли в город. Тут все буфеты были закрыты. Иностранцев с их жалобами никто не слушал и они, оскорбленные, разошлись по номерам. Мы с таксистом, став за время дороги как-то ближе, поговорили «за жизнь», поужинали парой бутылок пива и отправились спать. Про коварные планы гостей я ему пока говорить не стал. Вообще совместная работа с иностранцами со всей их непредсказуемостью научила меня не паниковать раньше времени, а подождать ситуации, когда можно будет попробовать исправить дело, даже если оно кажется безнадежно загубленным.

 

3.

 

День пролетел довольно быстро. Мы прошли по цехам, встретились с людьми. Некоторых я знал, а с тремя специалистами даже в свое время ездил в Италию. Поездкой руководил Вайсс, который сейчас не мог вспомнить ни их имен, ни фамилий, поэтому при встрече ограничивался улыбками и дружескими похлопыванию по плечу. «У Вас не голова, господин Вайсс, а целый вычислительный центр!» — сказал во время переговоров один из участников. Вайсс приосанился и стал выглядеть ещё строже. Было видно, что похвала ему понравилась.

 

День сложился успешно хотя бы потому, что обратно было решено возвращаться на той же машине, на которой приехали сюда. Переводя Вайсса, я сделал особый акцент на том, что они очень хотят уехать поездом, а от себя добавил, не сбавляя скорости и тона, что таксист останется без гонорара и на расстоянии четырёхсот километров от родного города. Мужики тогда отнеслись с пониманием к просьбе Вайсса, но заявили о полной невозможности ей последовать. Это мне понравилось. То, что незнакомый таксист окажется в неприятном положении из-за иностранцев, пусть даже и знакомых, их не устраивало – и они дипломатично предложили комбинатскую машину.

 

— Мы на машине не поедем, — категорически заявил Вайсс. – У Вас очень трясет на

дорогах. Мы поедем на поезде.

— К сожалению, следующий поезд только через три дня, — не моргнув глазом,

ответил комбинатский переводчик.

— Россия, Россия, — на ломаном русском произнес Вайсс, тяжело вздохнув. Мне

опять захотелось врезать ему по вычислительному центру. Но я добился своего,

и Вайссу с компанией деваться было некуда.

 

За мужиков, пошедших мне навстречу, было приятно. Хоть один раз мы не пошли на поводу иностранцев.

 

Потом, искусственно сократив рабочий день часа на два, нас повезли в ресторан с сауной. Общество собралось исключительно мужское – и это радовало. Новомодные извращения ещё не стали модными в нашей провинции. Значит, ничего страшного, кроме пьянки, случиться не могло…

 

Потом мы пили и парились в сауне. Рассказывали анекдоты. Мне очень помогал местный переводчик. Его немецкий язык был певучим и красивым. Сами австрийцы застеснялись говорить при нем на своем пастушьем наречии и попытались на несколько часов овладеть классическим немецким. Отчасти это им удалось.

 

Когда среди застольных историй наступила очередь моей, я рассказал о своем первом визите в Австрию. Как заказал в ресторанчике три шницеля, исходя из размеров шницелей, которые продаются в наших магазинах и столовых. А официант притащил мне три огромные тарелки, на которой лежало по одному шницелю сантиметров по тридцать в диаметре…

 

Все были уже достаточно пьяны и легко посмеялись. Вайсса же история оскорбила, будто речь шла, как минимум, о национальной святыне.

 

— Венский шницель, — чеканя каждое слово, заявил он, — готовится так. От седла отрезается очень тонкий кусок мяса. Затем он обваливается в сухарях. После этого он жарится на сливочном масле и подается к столу. Это исключительно австрийский деликатес и нигде, кроме как в Австрии, его правильно приготовить не могут…

 

Между рюмками мы разговорились с переводчиком. Он-то и задал мне простой, но всеобъемлющий вопрос, кивнув головой в сторону Вайсса:

 

— Трудно с ними работать?

— Да, — честно признался я. – Редкостные идиоты. Но в школе не платят.

— Ты педагог?

— Да.

— И я тоже. Не кормят нас в школе, Миша…

 

— А скажите, – обратился он к Вайссу, оказавшемуся минут через пять в центре неофициального внимания, — трудно российским сотрудникам работать с австрийскими сотрудниками?

 

Вопрос был, что называется, «с душком». Суть работы австрийского бюро – ничего не делая, получить предложение от поставщика, накрутить цену раза в три и велеть российским сотрудниками продать товар любым способом – он прекрасно понимал. Наше соседство за столом тоже могло намекнуть Вайссу на мои возможные жалобы. Но Вайсс такого не подумал.

 

— Нет, — веско произнес он. Потом значительно добавил: — И да. В России есть понимание. Мы отлично ладим. Но нет порядка. Работать очень непросто.

— Вот скотина, — взорвался я. – Это у них нет порядка, — сказал я переводчику. –

Всё перепутают, что только возможно. А потом говорят, что мы плохо работаем.

— Успокойся, Миша, успокойся, — заговорил переводчик. – В школе денег не

платят…

 

Пора было ехать. Мы вышли. Некоторым помогали. Алкоголь меня не успокоил. Наоборот, появилась опасная легкость. Найти работу в относительно обеспеченной Москве отсюда, из обнищавшего северного городка, казалось плёвым делом. За нынешнюю я, кажется, держаться перестал. Понял, как прекрасно быть свободным человеком.

 

И тут финн стал задирать наших. Одному даже плюнул под ноги. Окрыленный свободой, я подошел и врезал ему по лицу. Отведя душу – за все время работы.

 

Должен сказать, что я по своей природе человек мирный. Но эти два дня довели меня до белого каления.

 

— Что ты делаешь? – закричал Вайсс. – Немедленно в машину!

— Заткнись, — велел я ему, — иначе – ты следующий…

 

Финн оказался на редкость крепким парнем. Самое интересное, что в трезвом виде он вел себя корректнее всех. Но мы схлестнулись не на жизнь, а на смерть. Это была схватка двух принципов. Не побоюсь этого слова — двух культур. Нет, лучше даже так: двух миров – нашего и не нашего.

 

Нас с трудом разняли, усадили в подъехавшую машину, за рулем которой я увидел знакомого таксиста.

 

Вайсс подавленно молчал. Вначале я подумал, что его поразила моя жестокость. Потом решил, что он меня по-человечески понял.

И тут же сообразил, что мой мозг работает как часы, которые сначала опустили в воду, а потом подвергли удару кирпича. Что под действием алкоголя я становлюсь слишком сентиментальным. Вайсс не мог меня понять, как не мог понять моего негодования раньше. Просто в тайге, сквозь которую мы ехали, не было полиции. А венская полиция, до которой он мог дозвониться со своего мобильного, вряд ли смогла бы ему чем-то помочь. Он боялся. И, кстати сказать, совершенно напрасно. Я не изверг и бить бы его не стал.

 

Финн заснул у меня на плече. Я не испытывал к нему никакой злобы. Но взгляд Вайсса неожиданно объяснил мне, что расслабляться ещё рано. Я понял, что он хочет доехать живым до Москвы – а там… Там австрийское посольство. Там наша контора подчиняется австрийскому начальству. Там до сведения этого начальства можно довести абсолютно все…

 

И перед тем, как погрузиться в мутный алкогольный сон, я произнес:

— Имейте в виду: напишите на меня докладную – я напишу такую же. Что Вы, как

старший по положению, могли предотвратить драку – и не стали этого делать.

 

Это Вайсс понял. С человеком надо говорить на его языке.

 

А потом я проснулся. Машина остановилась перед дверями аэропорта. Шоферу заплатили всю сумму.

 

Мы попрощались с шофером. Оказалось, ему рассказали о моем невинном трюке с поездом. Он предложил мне с собой бутылку водки, чтобы «поправиться». Я отказался. Он оставил мне свой номер телефона на случай, если я буду в их городе.

 

Поездка почти закончилась. В Москву мы должны были прилететь часов в одиннадцать утра. Я мог отоспаться и привести себя в порядок – так что московский начальник при всем желании на следующий день ничего бы не увидел.

 

Одно плохо – никогда я так не напивался при малознакомых и незнакомых людях. Перед ними было очень неудобно. Эта заноза сидела в моей совести очень долго.

 

4.

 

К осени нашу контору можно было сравнить с самолетом, который еще находится на высоте трех-четырех тысяч метров, но вот-вот сорвётся из планирования в крутой штопор. Пропеллеры неподвижны, в снастях подвывает ветер, и каждая минута воспринимается как последняя. По рации с земли отдаются резкие и бессмысленные приказания. Все члены экипажа молчат, потому что говорить не о чем.

 

Австрийцы, приезжая в Москву, ругались и грозили увольнениями. Обстановка была душной. Московский начальник вторил австрийцам – ругался, грозился, вообще делал массу лишних движений – и я снова подумал, что переоценивал его умственные способности. Но однажды он меня спросил, набирая какой-то текст на компьютере:

 

— Не помнишь, как по-немецки будет «диплом с отличием»?

 

В нашей повседневной лексике такого словосочетания не использовалось. Он явно писал резюме. Значит, собирался бежать. А дураком в значительной степени прикидывался.

 

Это несколько взбодрило сотрудников: сказать, что его не любили в конторе – это не сказать ничего. Передо мной же открылась перспектива абсолютно безрадостная – в условиях нехватки сотрудников меня, скорее всего, должны были поставить на его место. Но много ли радости в том, что ты посидишь за штурвалом падающего самолета? Что ты будешь начальником, при котором контора развалится окончательно? Что ни один австриец не возьмет на себя выполнения обязательств по невыполненным контрактам, а ты совершенно определенно окажешься крайним? Да и необходимость стать ещё ближе к австрийскому командному пункту по меньшей мере расстраивала. Получать указания по работе с российскими заказчиками от людей, не изучивших ни нашего менталитета, ни нашего языка, ни всей нашей ситуации мне казалось невыносимым. Я чувствовал, что просто высиживаю рабочие часы – и нервничал от бездействия больше, чем от самой насыщенной стрессами работы. Так продолжаться не могло.

 

Потом московский начальник поехал в Питер с Таубером. Таубер был нашим генеральным директором.

По всей вероятности, в Питере их встретили не слишком радушно – на комбинате, где они были, название нашей фирмы приравнивалось к ругательной лексике.

В течение года мы методично завалили двенадцать поставок. Меня как ответственного по комбинату ругало начальство, со мной как с представителем фирмы не хотели разговаривать сотрудники комбината – и я прекрасно понимаю последних.

 

Таубер был вообще человеком одиозным. Своей манерой срываться на крик и швырять вещи он до сих пор мне напоминает своего земляка по фамилии Шикльгрубер. Видимо, в питерской поездке австрийский начальник срывался на московском чаще обычного, а он, в свою очередь, попытался передать весь импульс кому-то из нас. Когда он позвонил в контору, трубку снял я. И он с ходу начал что-то не понимать в моей работе. По мере сил я пытался говорить спокойно – но чувствовал, что спокойно говорить все труднее. В голове как будто загорелся бикфордов шнур. От фразы до фразы, от реплики до реплики он становился все короче.

Когда начальник принялся грозить, фитиль догорел.

Я категорически нарушил субординацию – понимая, что работаю в фирме последний день, обложил его матом. Слова взрывались во мне, как взрываются снаряды на подожженном складе – страшно и беспорядочно. Минут десять я отводил душу – но вместо легкости приходила ещё большая злоба, удушливая и разрушительная…

 

Конечно, оправдания мне нет – в том плане, что матерные ругательства – такая часть лексики, которая вслух произноситься не должна. Но человека нельзя загонять в угол. Несмотря на недавнюю свадьбу и новые финансовые условия, я был готов к поиску новой работы.

 

— Если ты решил со мной поссориться, — услышал я на том конце провода, — то

завтра на тебе будет шишек гораздо больше.

Этой фразой он себя полностью скомпрометировал в моих глазах. Какое уважение может быть к мужику, который грозит тебе шишками? Мне пришлось незаслуженно приписать себе одно хорошее качество.

 

— Я прощу тебе эти слова, — ответил я, — только по своей природной доброте. Но если ты скажешь так ещё раз – отдавлю тебе завтра язык. При всей конторе.

— Ты недоработал двухсот тысяч до плана, — изменил тактику начальник. – И я могу сказать, что ты вкалывал весь год, а могу пожаловаться на твое халатное отношение.

Но теперь подобными предупреждениями меня можно было разве что рассмешить. Никто не мог меня упрекнуть в плохой работе. Я работал на все сто –

хотя бы потому, что до самого конца не хотел терять работу. Моя совесть была относительно чиста. А объем продаж, указанный в конторской диаграмме с моей фамилией, был на тот момент самым большим в конторе – не благодаря, а вопреки линии руководства.

 

— На себя посмотри, — неожиданно ответил я. – Много ты сделал?

— Обо мне сейчас речь не идет. И пока я твой начальник, а не ты мой.

 

О чем можно было говорить с этим человеком? Самое разумное, что я мог сказать в сложившейся ситуации – ещё раз послать его на три буквы. Так я и сделал. И добавил в качестве постскриптума:

— Если мне сейчас позвонит Таубер – ты огромными буквами подпишешься под тем, что ты стукач!

— Я сам решу, докладывать мне Тауберу или нет, — ответил он.

 

Через две минуты позвонил Таубер. Наш разговор развивался по тому же сценарию.

 

— Я никогда бы не связался с тобой, русская тупица, — закончил разговор Таубер. Я почувствовал, как у меня наливаются кровью глаза. Австрийцы, кстати, гораздо большие шовинисты, чем немцы. Уникальная нация.

 

— Никогда не называйте русских тупицами, — отчеканил я. – Вспомните опыт Вашего дедушки.

 

Дедушка его погиб под Сталинградом.

 

— Где контракты?! – заревел он на том конце провода – и я почувствовал, как по моему телу разливается злая, мстительная радость.

— Спросите австрийских сотрудников. Где предложения от них? Будут предложения – будет о чем говорить…

 

Дальше пересказывать разговор не имеет смысла. На следующий день я уволился с работы. Сам. Таубер – тот самый Таубер, который еженедельно грозил увольнением – убеждал меня остаться. По возможности спокойно я объяснил, что больше не хочу с ним работать, и назвал причины. Мы расстались.

 

— Если бы я был твоей женой, — сказал Таубер, — я никогда не спал бы спокойно. Потому что был бы уверен, что ты все время смотришь, как бы соскочить на сторону.

— Вы не в первый раз заговариваетесь, — по возможности спокойно ответил я. – Давайте расстанемся, как приличные люди.

 

Руки мы друг другу пожимать не стали.

 

Как я узнал позже, московский начальник уволился через месяц.

 

Я долго думал, стоило ли разговаривать с ними в таком тоне. Времени на размышления у меня было достаточно: без работы я просидел почти полгода. И когда решил, что даже в самой скандальной ситуации не стоило материть начальника – нашлась другая работа. Я уверен: здесь нет никакого совпадения. Я не верю в совпадения.

 

5.

 

В конце ноября того же года я оказался в Питере. Утром встретился с бывшим коллегой, в течение дня купил подарки для родных. Оставалось приобрести «зенитовский» шарф для брата – в Москве они не продавались.

 

Брат дважды звонил мне на мобильный. В первый раз он удвоил объем заказа. Шарфы я нашел почти без труда. Трудно было втиснуть их в портфель.

 

Во второй раз он позвонил мне, когда я уже стоял на остановке автобуса, чтобы потихоньку двинуть к вокзалу. Оказывается, нужен был ещё один шарф. Поворчав, я перешел обратно через проспект и стал ждать трамвая.

 

И тут я увидел, как из маршрутки мне кто-то машет рукой. Сначала я не отреагировал – лица сидящего в салоне я разглядеть не мог, да и не могло там никого, кто меня знал или приходился родственником. Питерская моя родня давно поумирала. Я отвернулся, но меня окликнули по имени.

 

Это оказались мужики, при которых я подрался с финном. Почти в полном составе.

 

— Ну, когда мы твои учебники почитаем? – поздоровавшись, спросил один из них. Я с ужасом вспомнил, что полгода назад, во время застолья, обещал ему прислать учебное пособие, которое написал ещё студентом.

 

И с радостью понял, что никто на меня не сердится за тот пьяный вечер. Все говорило об этом – и то, что меня так долго звали, и то, что так тепло со мной поздоровались, и многое другое, чего сейчас не вспомнить.

 

— Женился? – спросил один из них.

Я ответил утвердительно.

— На немке? – задал он второй вопрос.

— Зачем же на немке? – в свою очередь спросил я. – Немки нашим девушкам в подметки не годятся.

— Спорный вопрос, — сказал кто-то, но тему развивать не стал.

 

…Под Новый год я вырвался в книжный магазин, купил пособия, на обложках которых стояла моя фамилия, и отправил их посылкой. Через месяц получил ответ. Пособия понравились.

 

В свое время я очень жалел, что потратил на них столько времени. Ничего, кроме долгов, ставших сюжетом семидесяти процентов моих рассказов, они не принесли. Даже сами пособия для посылки пришлось покупать в магазине – от издательства я получил всего по два экземпляра каждой книги. Но сейчас понимаю – их стоило написать хотя бы ради посылки, которую я отправил после той встречи в Питере…

 

Под Новый год получил открытку от финна. Я никогда не разбирался ни в открытках, ни в рекламных проспектах – но эта мне показалась очень стильной. На фоне голубого бархата был сфотографирован серебряный новогодний шар с логотипом фирмы, в которой трудился мой финский спарринг-партнер.

 

Если бы финн боялся, что из-за драки его не пустят в Россию, то попытался бы задобрить меня ещё летом – прежде чем был бы написан мой возможный донос. А может, сейчас он выражал свою признательность за то, что я ничего не довел до сведения полиции? Не знаю, и нет у меня никакого желания раскапывать мотивы поздравления. Но хочется верить, что финн понял: в России доносчики – не самая уважаемая категория населения.

 

В общем, я был тронут его пожеланиями. И уверен в их искренности.

Недавно мне сказали, что у него родился сын. Дай им Бог здоровья – и сыну, и отцу, и всей их семье…

 

Так благополучно закончился год – каждое дело дошло до своего логического завершения. На каждый вопрос пришел свой ответ – не раньше и не позже.

 

Так благополучно заканчивается мой рассказ о венском шницеле.

 

…Одна моя знакомая говорила, когда я прочитал ей какую-то свою патетику: «Для любителя смерти у тебя слишком хороший аппетит». Просто уверен, что строчки украдены из Ремарка. Но мне почему-то всё равно было приятно…

М. Татаринцев

Москва, 15 апреля – 24 мая 2003 года

При любом использовании наших материалов, ссылки на сайт, автора и оригинал статьи обязательны! Прочитайте правила перепечатки.



Оригинал статьи
Копия статьи на форуме (для развёрнутых комментариев)
Ленты новостей

Добавить комментарий

Яндекс.Метрика Russian America Top. Рейтинг ресурсов Русской Америки.