Рильке (статья моего друга Михаила Иванова)

Автор - БЛОГИ, Митин, Юрий на 21.09.2003 , материал смотрели 160 раз(а).

Рильке

 

Первое, что меня поразило в Австрии – её крохотные размеры, которые как бы проецировались на каждом бытовом штрихе, движении, ситуации. Сама Вена кажется очень небольшим, а точнее, невысоким городом – и не только с самолета. А окружали её – опять же, при взгляде из «боинговского» иллюминатора – ярко-желтые поля, на которых виднелись крошечные рулончики скатанного сена. Так я сделал первый вывод, что по сравнению с Германией пейзаж у Австрии не промышленный, а аграрный.

 

Наш конторский шофер Василий Андреевич называл Австрию колхозом, а самих австрийцев — «колхарями». До знакомства с Австрией я думал, что это у него такая форма пижонства. После знакомства я понял, что он совершенно прав, а пижонства в его оценке никакого нет. Я бы только уточнил, что речь идет об очень богатом колхозе. Который то ли по инерции прошлых лет, то ли по причине хорошего знакомства с районным начальством числится в передовиках. А иногда даже перевыполняет план и оставляет позади соседние хозяйства. Которые тоже крепко задел процесс деградации…

 

После приземления я поменял в аэропорту доллары на шиллинги и отправился на поиски выхода. Я не знаток европейских аэропортов, но те, в которых я был, мне казались огромными. Может, сказывался эффект нового места. А может, и нет. Помню, я заблудился на Лейпцигском вокзале – мне было трудно верно сориентироваться из-за его огромных размеров. Потом списал его размеры на первое впечатление. А он действительно, как я прочел впоследствии, оказался самым большим вокзалом в мире…

 

С Венским аэропортом всё оказалось не так страшно. Дородная девушка-полицейский объяснила мне направление, а также попросила не бросать окурок в урну. За это полагается штраф, добавила она, потому что мусор может загореться, а вызов пожарных стоит дорого. Окурки в аэропорту следовало тушить в ведре с песком или же просто бросать на пол.

 

Потом я без труда нашел нужный автобус, заплатил деньги и сел на свое место. Предстояло доехать до западного вокзала. Можно было коротко ознакомиться с Веной.

 

Когда пять-десять лет назад я оказывался в незнакомом месте, в новом городе или даже стране, то наблюдал за собой один парадокс. Всю дорогу, а то и за много времени до отправления в путь я представлял себе это место, подробно рисовал его себе – но по прибытии совершенно не хотел сравнивать, насколько место соответствует моим прежним представлениям. Я как будто терял к нему интерес.

Сейчас, накопив определенный опыт путешественника, я вместо закономерного пресыщения и спокойствия испытываю почти страсть к новому месту – и пытаюсь рассмотреть как можно больше. Наверное, оттого, что не знаешь, когда окажешься здесь в следующий раз, пытаешься вместить в себя как можно больше деталей. И ещё один парадокс – при всем при этом я не могу пользоваться фотоаппаратом. Несмотря на многочисленные просьбы родных.

 

…Когда я вышел на перрон, до отправления поезда оставалось полминуты. Я подумал, что даже если и добегу, то вряд ли кондуктор меня впустит – вагон уже придет в движение. На родине я бы, конечно, догнал состав – но здесь я решил респектабельно подождать следующего. В этот момент меня обогнал какой-то абориген. В два прыжка он нагнал поезд и, когда кондуктор закрывал дверь, взмыл на подножку.

— Всё, всё! Не входить! – попытался остановить бегуна контролер.

— Да ладно, — ответил юноша и проскользнул в вагон.

 

На следующем поезде я добрался до пункта назначения. Я полагал, что, как в Германии, за окнами пробежит город, а потом какая-нибудь пригородная промзона – и приготовился продолжить осмотр. Но Вена кончилась внезапно. За окнами потянулись поля, местами поросшие деревьями. Где-то виднелись дома, создававшие подобия хуторов. На одном откосе стояло здание, похожее на маленькую кирху. Крыша и крест на ней были ржавыми. А вся местность показалась мне скучной. Вероятно, виной тому были плотные серые тучи, которые совершенно неожиданно откуда-то натащило.

 

Пейзаж за окном быстро надоел. Но мы уже подъезжали к месту назначения. Времени в дороге я провел примерно столько же, сколько тратит московский дачник на поездку в Люберцы или Мытищи. Но оказалось, что я уже в другой федеративной земле.

 

Городок был не больше московского микрорайона. Но десять лет назад его сделали столицей земли. Как раз через два дня жители собирались праздновать юбилей этого события. Вообще, как я увидел позже, в Австрии юбилеи отмечаются по любому поводу. Помимо этого, есть масса праздников, которые объявляются нерабочими днями, а сам рабочий день по пятницам заканчивается в час дня…

 

Я спросил полицейского, как добраться до гостиницы. Полицейский подробно объяснил:

 

— Идите прямо. Увидите булочную. Идите мимо неё. Через некоторое время увидите пиццерию. Пройдете мимо. Идите дальше – и увидите магазин, а потом кафе. Сразу за кафе будет вход в гостиницу.

 

«Какой же у него диалект!» — успел подумать я, прежде чем «перекодировать» услышанное в формат классического немецкого языка. (Позже, поработав с австрийцами, я не раз вспомнил того полицейского – но уже как образец чистой и понятной речи.) Потом, закинув сумку на плечо, я пошел в направлении, указанном служителем австрийского закона. Но, не успев набрать ходу, я наткнулся на вывеску нужной гостиницы. Оглянувшись – вначале озадаченно – я обнаружил за спиной крохотную булочную, пиццерию и магазин. Длина моего пути составила метров семьдесят. А полицейский описал всё точно.

 

Где-то я слышал, что во время Великой Отечественной войны многие немцы (и тем более, полагаю, австрийцы) были напуганы величиной России. Это было похоже на аэрофобию – психическое заболевание, при котором человек боится открытого пространства. Они гнали вглубь страны свои танки, и с каждым километром возникало недоумение и страх – где местные жители? Где русская армия?

 

В их головах не могло уложиться, что на пройденных сорока-пятидесяти километрах просто никто и никогда не обитал.

 

После встречи с полицейским я понял подоплеку этого страха.

 

…Из гостиницы я позвонил в контору. Заниматься мной ни у кого времени не было, и мы договорились о встрече на завтра. Я спросил адрес и номер автобуса. Получив ответ, попрощался. Можно было сходить осмотреть город.

 

В баре я выпил чашку кофе и спросил бармена, с чего бы он посоветовал начать осмотр города. Он порекомендовал пешеходную зону, площадь с собором, ратушу и супермаркет. Я спросил его о криминальной обстановке в городе. Он посетовал, что с криминалом полиция, конечно, борется, но всю преступность в городе вытравить пока не удалось. Прошлым летом у одного парня из брюк вытащили бумажник, пока он купался в озере. После этого я подписал какой-то квиток, который подтверждал, что я именно тот, кем себя называю, и который в связи с моим подтверждением давал мне право питаться за счет пригласившей меня стороны…

 

На осмотр города у меня ушло часа полтора. На южной окраине городка был мемориал поэту Фогельвейде. Небольшая глыба гранита тонула в пышной клумбе цветов. В моей памяти имя поэта чудом сохранилось после институтских семинаров по истории языка. Думаю, сложное сочетание немецких звуков запомнилось мне с тех замечательных пор на всю жизнь. История языка – дисциплина, крайне вредная для нервной системы. Всё, что с ней связано, забыть невозможно – как стресс длиной в семестр.

 

…Мысль о поэтах привела меня в книжный магазин, чуть ли, кстати, не единственный во всем городе. Европейцы по сравнению с нами читают мало и неохотно, так что с книжными магазинами у них, по-моему, не густо. И тем не менее в австрийский книжный магазин хотелось зайти особенно. Во-первых, свой диплом я писал по Францу Кафке – отчасти австрийском писателе. Во-вторых, австрийская литература совершенно уникальна – такие имена, как Рильке и Цвейг, известны всем. Менее известны, но не менее замечательны в своем роде Тухольский, Грилльпарцер, Брод, Хофмансталь – и не поискать их в местных магазинах было бы величайшей глупостью с моей стороны.

 

В наших книжных магазинах есть такая категория продавцов, – она представлена в основном пожилыми женщинами – с которой очень трудно сохранить добрые отношения, даже если видишь их в первый и последний раз, а общаешься не больше трех минут. Им все в тебе не нравится: ни то, как ты смотришь понравившуюся тебе книгу, ни тот автор, о котором ты спрашиваешь, ни то, как ты себя ведешь в храме книготорговли, служителями которого они себя считают. Чего у них, однако, не отнимешь – книги, которые выставлены на продажу, они знают назубок. А также, наверное, всю критическую литературу, посвященную тому или иному автору. И всю подноготную о его личной жизни…

 

Местный продавец был молодым цветущим человеком с ранним брюшком, обтянутым красной футболкой с изображением Йорка Хайдера. Был он мил и дружелюбен, но, побеседовав с ним, я понял, что оригиналами австрийской литературы я тут не разживусь. Фамилии Рильке и Цвейга парню ни о чем не говорили. Сочетание гласных и согласных, образующих слово «Фогельвейде», показались австрийцу ещё более чужими, чем мне. Зато магазин был доверху забит детективами. Их русскоязычные близнецы в изобилии предлагаются на книжных развалах в переходах московского метро. Что-то типа «Замочить кривого» или «Убить горбатого». Я хотел купить пару экземпляров, но пожалел денег.

 

…Потом началась работа в фирме. Каждый день работы там стоит того, чтобы быть описанным. И, насколько позволят время, силы и границы этики, — речь всё-таки идет о частной фирме – какие-то моменты я обязательно отразить попробую. Но сейчас, наверное, не стоит заострять на них внимание. Лучше расскажу ещё об одной ситуации, которая была со мной уже в конце поездки.

 

Была пятница, и персонал фирмы расходился по домам. В Москву я должен был вылететь в воскресенье, субботу занять было нечем.

 

— Съезди в Зальцбург, — посоветовал Таубер, мой новый шеф. – Посмотришь, где там жил Моцарт.

— А Сальери, — почему-то спросил я, — тоже жил в Зальцбурге?

— А кто такой Сальери? – в свою очередь спросил Таубер.

— Тот, кто отравил Моцарта, — ответил я.

— А что, — удивился австриец. – Его разве отравили?..

Я кивнул. Таубер удивленно покачал головой. Но, через несколько секунд как бы забыв о своем удивлении, он пошел заканчивать работу. Его национальная гордость была сильно задета тем, что какой-то русский сообщает ему информацию, которой он, австриец, почему-то до сих пор не обладает.

 

— Я знал, просто хотел тебя проверить, — раздраженно бросил он напоследок.

 

…Сейчас, кстати, ходят споры о причастности Сальери к смерти великого композитора. Я не берусь ни защищать этой версии, ни нападать на неё. Но двести лет она была на слуху у всего образованного человечества…

 

Но тогда — откуда же у австрияков, у этих «колхарей», такая уверенность в своем умственном превосходстве над нами?

 

12 марта – 21 сентября 2003

 

М. Татаринцев

 

При любом использовании наших материалов, ссылки на сайт, автора и оригинал статьи обязательны! Прочитайте правила перепечатки.



Оригинал статьи
Копия статьи на форуме (для развёрнутых комментариев)
Ленты новостей

Добавить комментарий

Яндекс.Метрика Russian America Top. Рейтинг ресурсов Русской Америки.