Рильке (статья моего друга Михаила Иванова)

Автор - БЛОГИ, Митин, Юрий на 21.09.2003 , материал смотрели 162 раз(а).

Рильке

 

Первое, что меня поразило в Австрии – её крохотные размеры, которые как бы проецировались на каждом бытовом штрихе, движении, ситуации. Сама Вена кажется очень небольшим, а точнее, невысоким городом – и не только с самолета. А окружали её – опять же, при взгляде из «боинговского» иллюминатора – ярко-желтые поля, на которых виднелись крошечные рулончики скатанного сена. Так я сделал первый вывод, что по сравнению с Германией пейзаж у Австрии не промышленный, а аграрный.

 

Наш конторский шофер Василий Андреевич называл Австрию колхозом, а самих австрийцев — «колхарями». До знакомства с Австрией я думал, что это у него такая форма пижонства. После знакомства я понял, что он совершенно прав, а пижонства в его оценке никакого нет. Я бы только уточнил, что речь идет об очень богатом колхозе. Который то ли по инерции прошлых лет, то ли по причине хорошего знакомства с районным начальством числится в передовиках. А иногда даже перевыполняет план и оставляет позади соседние хозяйства. Которые тоже крепко задел процесс деградации…

 

После приземления я поменял в аэропорту доллары на шиллинги и отправился на поиски выхода. Я не знаток европейских аэропортов, но те, в которых я был, мне казались огромными. Может, сказывался эффект нового места. А может, и нет. Помню, я заблудился на Лейпцигском вокзале – мне было трудно верно сориентироваться из-за его огромных размеров. Потом списал его размеры на первое впечатление. А он действительно, как я прочел впоследствии, оказался самым большим вокзалом в мире…

 

С Венским аэропортом всё оказалось не так страшно. Дородная девушка-полицейский объяснила мне направление, а также попросила не бросать окурок в урну. За это полагается штраф, добавила она, потому что мусор может загореться, а вызов пожарных стоит дорого. Окурки в аэропорту следовало тушить в ведре с песком или же просто бросать на пол.

 

Потом я без труда нашел нужный автобус, заплатил деньги и сел на свое место. Предстояло доехать до западного вокзала. Можно было коротко ознакомиться с Веной.

 

Когда пять-десять лет назад я оказывался в незнакомом месте, в новом городе или даже стране, то наблюдал за собой один парадокс. Всю дорогу, а то и за много времени до отправления в путь я представлял себе это место, подробно рисовал его себе – но по прибытии совершенно не хотел сравнивать, насколько место соответствует моим прежним представлениям. Я как будто терял к нему интерес.

Сейчас, накопив определенный опыт путешественника, я вместо закономерного пресыщения и спокойствия испытываю почти страсть к новому месту – и пытаюсь рассмотреть как можно больше. Наверное, оттого, что не знаешь, когда окажешься здесь в следующий раз, пытаешься вместить в себя как можно больше деталей. И ещё один парадокс – при всем при этом я не могу пользоваться фотоаппаратом. Несмотря на многочисленные просьбы родных.

 

…Когда я вышел на перрон, до отправления поезда оставалось полминуты. Я подумал, что даже если и добегу, то вряд ли кондуктор меня впустит – вагон уже придет в движение. На родине я бы, конечно, догнал состав – но здесь я решил респектабельно подождать следующего. В этот момент меня обогнал какой-то абориген. В два прыжка он нагнал поезд и, когда кондуктор закрывал дверь, взмыл на подножку.

— Всё, всё! Не входить! – попытался остановить бегуна контролер.

— Да ладно, — ответил юноша и проскользнул в вагон.

 

На следующем поезде я добрался до пункта назначения. Я полагал, что, как в Германии, за окнами пробежит город, а потом какая-нибудь пригородная промзона – и приготовился продолжить осмотр. Но Вена кончилась внезапно. За окнами потянулись поля, местами поросшие деревьями. Где-то виднелись дома, создававшие подобия хуторов. На одном откосе стояло здание, похожее на маленькую кирху. Крыша и крест на ней были ржавыми. А вся местность показалась мне скучной. Вероятно, виной тому были плотные серые тучи, которые совершенно неожиданно откуда-то натащило.

 

Пейзаж за окном быстро надоел. Но мы уже подъезжали к месту назначения. Времени в дороге я провел примерно столько же, сколько тратит московский дачник на поездку в Люберцы или Мытищи. Но оказалось, что я уже в другой федеративной земле.

 

Городок был не больше московского микрорайона. Но десять лет назад его сделали столицей земли. Как раз через два дня жители собирались праздновать юбилей этого события. Вообще, как я увидел позже, в Австрии юбилеи отмечаются по любому поводу. Помимо этого, есть масса праздников, которые объявляются нерабочими днями, а сам рабочий день по пятницам заканчивается в час дня…

 

Я спросил полицейского, как добраться до гостиницы. Полицейский подробно объяснил:

 

— Идите прямо. Увидите булочную. Идите мимо неё. Через некоторое время увидите пиццерию. Пройдете мимо. Идите дальше – и увидите магазин, а потом кафе. Сразу за кафе будет вход в гостиницу.

 

«Какой же у него диалект!» — успел подумать я, прежде чем «перекодировать» услышанное в формат классического немецкого языка. (Позже, поработав с австрийцами, я не раз вспомнил того полицейского – но уже как образец чистой и понятной речи.) Потом, закинув сумку на плечо, я пошел в направлении, указанном служителем австрийского закона. Но, не успев набрать ходу, я наткнулся на вывеску нужной гостиницы. Оглянувшись – вначале озадаченно – я обнаружил за спиной крохотную булочную, пиццерию и магазин. Длина моего пути составила метров семьдесят. А полицейский описал всё точно.

 

Где-то я слышал, что во время Великой Отечественной войны многие немцы (и тем более, полагаю, австрийцы) были напуганы величиной России. Это было похоже на аэрофобию – психическое заболевание, при котором человек боится открытого пространства. Они гнали вглубь страны свои танки, и с каждым километром возникало недоумение и страх – где местные жители? Где русская армия?

 

В их головах не могло уложиться, что на пройденных сорока-пятидесяти километрах просто никто и никогда не обитал.

 

После встречи с полицейским я понял подоплеку этого страха.

 

…Из гостиницы я позвонил в контору. Заниматься мной ни у кого времени не было, и мы договорились о встрече на завтра. Я спросил адрес и номер автобуса. Получив ответ, попрощался. Можно было сходить осмотреть город.

 

В баре я выпил чашку кофе и спросил бармена, с чего бы он посоветовал начать осмотр города. Он порекомендовал пешеходную зону, площадь с собором, ратушу и супермаркет. Я спросил его о криминальной обстановке в городе. Он посетовал, что с криминалом полиция, конечно, борется, но всю преступность в городе вытравить пока не удалось. Прошлым летом у одного парня из брюк вытащили бумажник, пока он купался в озере. После этого я подписал какой-то квиток, который подтверждал, что я именно тот, кем себя называю, и который в связи с моим подтверждением давал мне право питаться за счет пригласившей меня стороны…

 

На осмотр города у меня ушло часа полтора. На южной окраине городка был мемориал поэту Фогельвейде. Небольшая глыба гранита тонула в пышной клумбе цветов. В моей памяти имя поэта чудом сохранилось после институтских семинаров по истории языка. Думаю, сложное сочетание немецких звуков запомнилось мне с тех замечательных пор на всю жизнь. История языка – дисциплина, крайне вредная для нервной системы. Всё, что с ней связано, забыть невозможно – как стресс длиной в семестр.

 

…Мысль о поэтах привела меня в книжный магазин, чуть ли, кстати, не единственный во всем городе. Европейцы по сравнению с нами читают мало и неохотно, так что с книжными магазинами у них, по-моему, не густо. И тем не менее в австрийский книжный магазин хотелось зайти особенно. Во-первых, свой диплом я писал по Францу Кафке – отчасти австрийском писателе. Во-вторых, австрийская литература совершенно уникальна – такие имена, как Рильке и Цвейг, известны всем. Менее известны, но не менее замечательны в своем роде Тухольский, Грилльпарцер, Брод, Хофмансталь – и не поискать их в местных магазинах было бы величайшей глупостью с моей стороны.

 

В наших книжных магазинах есть такая категория продавцов, – она представлена в основном пожилыми женщинами – с которой очень трудно сохранить добрые отношения, даже если видишь их в первый и последний раз, а общаешься не больше трех минут. Им все в тебе не нравится: ни то, как ты смотришь понравившуюся тебе книгу, ни тот автор, о котором ты спрашиваешь, ни то, как ты себя ведешь в храме книготорговли, служителями которого они себя считают. Чего у них, однако, не отнимешь – книги, которые выставлены на продажу, они знают назубок. А также, наверное, всю критическую литературу, посвященную тому или иному автору. И всю подноготную о его личной жизни…

 

Местный продавец был молодым цветущим человеком с ранним брюшком, обтянутым красной футболкой с изображением Йорка Хайдера. Был он мил и дружелюбен, но, побеседовав с ним, я понял, что оригиналами австрийской литературы я тут не разживусь. Фамилии Рильке и Цвейга парню ни о чем не говорили. Сочетание гласных и согласных, образующих слово «Фогельвейде», показались австрийцу ещё более чужими, чем мне. Зато магазин был доверху забит детективами. Их русскоязычные близнецы в изобилии предлагаются на книжных развалах в переходах московского метро. Что-то типа «Замочить кривого» или «Убить горбатого». Я хотел купить пару экземпляров, но пожалел денег.

 

…Потом началась работа в фирме. Каждый день работы там стоит того, чтобы быть описанным. И, насколько позволят время, силы и границы этики, — речь всё-таки идет о частной фирме – какие-то моменты я обязательно отразить попробую. Но сейчас, наверное, не стоит заострять на них внимание. Лучше расскажу ещё об одной ситуации, которая была со мной уже в конце поездки.

 

Была пятница, и персонал фирмы расходился по домам. В Москву я должен был вылететь в воскресенье, субботу занять было нечем.

 

— Съезди в Зальцбург, — посоветовал Таубер, мой новый шеф. – Посмотришь, где там жил Моцарт.

— А Сальери, — почему-то спросил я, — тоже жил в Зальцбурге?

— А кто такой Сальери? – в свою очередь спросил Таубер.

— Тот, кто отравил Моцарта, — ответил я.

— А что, — удивился австриец. – Его разве отравили?..

Я кивнул. Таубер удивленно покачал головой. Но, через несколько секунд как бы забыв о своем удивлении, он пошел заканчивать работу. Его национальная гордость была сильно задета тем, что какой-то русский сообщает ему информацию, которой он, австриец, почему-то до сих пор не обладает.

 

— Я знал, просто хотел тебя проверить, — раздраженно бросил он напоследок.

 

…Сейчас, кстати, ходят споры о причастности Сальери к смерти великого композитора. Я не берусь ни защищать этой версии, ни нападать на неё. Но двести лет она была на слуху у всего образованного человечества…

 

Но тогда — откуда же у австрияков, у этих «колхарей», такая уверенность в своем умственном превосходстве над нами?

 

12 марта – 21 сентября 2003

 

М. Татаринцев

 

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

При любом использовании наших материалов, ссылки на сайт, автора и оригинал статьи обязательны! Прочитайте правила перепечатки.



Оригинал статьи
Копия статьи на форуме (для развёрнутых комментариев)
Ленты новостей

Добавить комментарий

Яндекс.Метрика Russian America Top. Рейтинг ресурсов Русской Америки.

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: